Сюжет
Р
оберт Тюдор, бизнесмен с тёмным прошлым, вместе с женой ведёт уединённую жизнь на Лазурном Берегу — пока звонок из Москвы не разрушает его идиллию. Дэвид Синклер находит одну из своих любовниц жестоко убитой в номере московского люксового отеля и оказывается в печально известной Лефортовской тюрьме.
Роберт летит в Москву: чтобы помочь другу, но и чтобы спасти сорвавшуюся сделку. Очень быстро он попадает в прицел конкурирующих спецслужб. ФСБ, ГРУ, ЦРУ, Моссад и украинский ГУР ведут беспощадную борьбу за сверхсовременные микрочипы, которые могут решить исход войны в Украине. Но есть ещё одна смертельная угроза: русская мафия тоже хочет войти в этот бизнес и оставляет кровавый след по всей Москве.
Таинственные игроки угрожают не только интересам Роберта, но и его жизни. Единственный надёжный союзник — блестящая адвокат Анастасия Егорова. Но даже она не знает всей правды.
Филеас Фрост в своём актуальном шпионском романе описывает невидимую войну — войну спецслужб.
Убийство, любовь, предательство, дружба, верность — опасная игра держит Москву в напряжении.
Пролог — Воры в законе
Суббота, 6 января 2024 года, 23:00, Исправительная колония ИК-3, Полярный Волк, Сибирь
П
олярная ночь лежала над колонией ИК-3, словно ледяной саван. В сочельник православного Рождества над тундрой пронёсся снежный буран и укутал всё вокруг толстым белым покрывалом. Наступила та зловещая тишина, которую здесь называли «покой после бури».
Луна отбрасывала бледный свет на причудливые скульптуры, которые мороз вылепил из колючей проволоки. Снежные тучи рассеялись, и звёздное небо над бескрайней тундрой рисовало обманчивую картину мира.
В глубине сибирской глухомани, более чем в двух тысячах километров от Москвы, колония ИК-3 была конечной станцией для самых опасных преступников России. Одинокая железнодорожная ветка связывала лагерь с расположенным в двадцати пяти километрах крошечным посёлком Обской — унылым форпостом, где жили семьи охранников. В самые тихие ночи сквозь тьму разносился вой волков — тех самых, что дали лагерю своё название: Полярный Волк.
Для заключённых — террористов, убийц и тяжёлых уголовников — побег был невозможен. Колючая проволока, вооружённые надзиратели и цепные псы превращали любую мысль о свободе в мимолётную иллюзию. А если кому-то всё-таки удалось бы вырваться, тундра проглотила бы его без остатка.
Внутри стен царило братство воров в законе, родившееся ещё в советских лагерях. Правила были просты, чётки и неумолимы: никакого сотрудничества с государственными органами, никакой семьи, абсолютная верность. Яркие татуировки — кинжалы, звёзды, соборы — свидетельствовали о совершённых преступлениях и определяли статус их обладателя. Кто украшал себя символами, не имея за ними реальных дел, совершал тяжкое нарушение и жестоко за это расплачивался. Нарушение кодекса означало пытки или смерть. Надзиратели в этом преддверии ада были всего лишь статистами — их не уважали, лишь терпели.
Вечер Рождества почти ничем не отличался от остальных. Чтобы создать хоть какое-то праздничное настроение, по громкой связи пустили рождественские песни. Каждому зэку выдали по несколько самодельных печенек — традиция, которую из года в год поддерживали жёны охранников.
В караульном помещении — унылой комнате с мигающими неоновыми лампами — несли ночную вахту трое надзирателей. Из потрескивающего радиоприёмника лились русские рождественские песни. Мигающая гирлянда была кое-как обмотана вокруг нескольких еловых веток и создавала слабое праздничное настроение. Старенькая буржуйка давала немного тепла и едкий запах. Уличный термометр показывал минус сорок два.
Дежурный офицер, капитан Артём Макаров — коренастый мужчина с изуродованным шрамами лицом — скучающе сидел за шатким столом. Он отхлебнул кофе из помятой жестяной кружки и наблюдал за лейтенантом Сергеем Ковалёвым, который перочинным ножом вырезал что-то из деревяшки.
— Сергей, что у тебя там выходит? Ты уже несколько часов над этим корпишь, а до сих пор непонятно, что должно получиться.
Сергей на секунду поднял глаза и продолжил вырезать, не отвлекаясь.
— Это матрёшка для моей дочки Алины. Всего сделаю семь фигурок. Жена потом их раскрасит. Вообще хотел закончить ещё неделю назад, но, как видишь, дело идёт медленно.
Павел Воробьёв, молодой охранник, который всего несколько дней назад приступил к службе, стоял у окна и смотрел в ночь. Он был не особо разговорчив и, похоже, не интересовался беседой коллег. Выглядел он напряжённым. Ковалёв заметил его беспокойство и на миг оторвался от деревяшки.
— Слышь, парень, а тебя-то как сюда занесло? Дома в Иркутске что-то натворил? — Он усмехнулся и продолжил вырезать фигурку, которая уже начала обретать очертания маленькой куклы.
— Я сам вызвался. Здесь с надбавками я зарабатываю в два раза больше, чем дома. Пока работа вообще не такая плохая.
— Ты ещё не познакомился с нашими самыми особыми гостями, — насмешливо вставил Макаров.
— Там есть несколько совсем уж выдающихся экземпляров, — добавил Ковалёв.
Павел знал о жестокости, царившей среди зэков, но именно в рождественский вечер ему совершенно не хотелось об этом слышать. Он попытался сменить тему:
— Мама мне печенье прислала. Хотите? Я могу достать из своего шкафчика.
Ковалёв облизнулся.
— Отличная идея. Тащи материнские печеньки!
Павел облегчённо вздохнул, но жёсткая реальность лагеря вернулась самым мрачным образом. Снаружи раздался крик — пронзительный, полный боли, разорвавший тишину.
— Что это было? — шёпотом спросил Павел и испуганно огляделся.
Макаров ухмыльнулся и сделал глоток кофе.
— Не переживай, сынок. Это просто наши гости внутренние разборки устраивают.
— Волки воют, — пробормотал Ковалёв, не поднимая глаз.
Второй крик — ещё более мучительный — заставил даже Макарова замолчать. Его лицо помрачнело.
— А вот это уже похоже на неприятности, — сказал он зловещим тоном. — Пойдём посмотрим.
Павел испуганно посмотрел на коллег. С момента прибытия он почти не контактировал с заключёнными. Его служба ограничивалась караулкой и проходила без происшествий.
Макаров по громкой связи вызвал в караулку шестерых надзирателей. Те привычно проверили оружие и дубинки, осмотрели электрошокеры — кто-то даже перекрестился.
Снег хрустел под сапогами, когда группа направилась к тому корпусу, откуда доносились крики. «Кафе Пушкин», как зэки называли блок «Ц», был обшарпанным зданием метрах в тридцати от караулки. Через маленькие грязные окна пробивался слабый свет. Стоны и издевательский смех становились всё отчётливее по мере приближения.
Макаров отпер тяжёлую стальную дверь. За шлюзом тянулся коридор с камерами по обе стороны. В нос ударила вонь фекалий, мочи и пота — такая едкая, что Павла едва не вырвало. В полумраке блеснули лучи фонариков. Ковалёв включил верхний свет. Неоновые лампы замигали в пустом коридоре. Теперь слышалось только тихое стонанье, доносившееся из камеры № 11. Зэки заметили появление охраны.
Макаров откинул кормушку на двери камеры и заглянул внутрь. Луч фонарика прошёлся по полутёмному помещению. Семь смутно различимых фигур стояли вокруг человека, скорчившегося на полу. Макаров ударил дубинкой по двери.
— Всем на исходные позиции!
Ковалёв отпер замок и открыл дверь. Остальные вытащили дубинки и полукругом встали за его спиной.
Из полумрака камеры шагнула огромная широкоплечая фигура с бритой головой и голым торсом. Крыша — бесспорный хозяин лагеря, главарь воров в законе, самый страшный из всех зэков. Даже охрана уважала этого человека, отбывавшего здесь пятнадцатилетний срок. Крыша был воплощением своего братства — зверь с острым, как бритва, умом. Восьмиконечные звёзды украшали его плечи, на груди красовался собор с тремя куполами — немые свидетели его преступлений и насмешка над государственной властью. В уголке рта тлела сигарета, дым кольцами поднимался вокруг лица.
Рядом на коленях стоял Пётр, голый и привязанный к кроватной раме. С его плеч свисали кровавые лоскуты кожи. Он украсил себя татуировками, которые ему не полагались. Чтобы наказать, кожу обработали наждачной бумагой. Хвастливые звёзды на израненном теле почти не читались. Руки Павла дрожали. Он слышал о таких ритуалах, но стать их свидетелем — это было за гранью понимания. Взгляд его прилип к Пётру, который смотрел вниз неподвижным взглядом. Кровь капала на бетонный пол. Даже закалённый Макаров был омерзён этой демонстрацией силы и жестокости.
— Крыша, через неделю ты выходишь. Не рискуй из-за такого говнюка.
Губы Крыши искривились в циничной усмешке. Он повернулся к человеку с наждачкой.
— Хватит. Развяжите его. — Крыша шагнул вперёд и встал прямо перед Макаровым. — Теперь он ваш. Забирайте эту падаль. Не хочу его здесь больше видеть.
Петра развязали. Он без сознания рухнул лицом на холодный бетон. Крыша и Макаров по-прежнему стояли друг напротив друга. В глазах Макарова читался страх перед человеком, чья власть не заканчивалась стенами лагеря. Макаров не выдержал демонического взгляда и отвернулся к подчинённым.
— Несите его в медчасть.
Двое охранников подняли голое, истерзанное тело и поволокли его из камеры. Стон затих, а на полу коридора осталась кровавая полоса.
Макаров покачал головой и отвернулся от Крыши.
— Возвращаемся в караулку, — бросил он Павлу, который стоял за его спиной как вкопанный. — Здесь больше нечего смотреть. Удивлюсь, если Пётр доживёт до утра.
Вернувшись в караулку, мужчины собрались у буржуйки и грели озябшие пальцы.
— Привыкнешь, парень, — сказал Макаров Павлу. В его голосе почти слышались отеческие нотки. Он понимал, какое впечатление произвёл этот жестокий ритуал в «Кафе Пушкин» на новичка.
— Ты же хотел нас печеньем угостить! — напомнил Ковалёв.
Павел, всё ещё в шоке, механически козырнул и пошёл к шкафчику. Когда он взял коробку с печеньем, которое мать испекла специально для него, по щеке скатилась слеза. Ему отчаянно захотелось оказаться дома, с семьёй.
Макаров оказался прав в своей оценке.
На следующее утро Пётра нашли мёртвым в койке медчасти. В горле торчала заточенная ложка — ясный знак, кто в лагере решает вопросы жизни и смерти. Официальная версия гласила «самоубийство», но все в колонии знали: Крыша поставил очередной пример своей власти. Об этом никто не говорил — ни зэки, ни охрана.
Через неделю Крыша покинет тундру, и страшные тайны ИК-3 навсегда останутся погребёнными под снежным покрывалом.
1. Колумбийский галстук
Вторник, 16 июля 2024 года, 19:45, Москва
Д
эвид Синклер был в превосходном настроении, когда стоял перед гостиницей «Пекин» и ждал такси. Его пребывание в Москве, приправленное тщательно спланированным эротическим времяпрепровождением, до сих пор полностью соответствовало его желаниям.
Екатерина Иванова, молодая девушка из Смоленска с лучистыми глазами и заразительной жизнерадостью, с восторгом приняла его приглашение в Москву и прибыла в «Пекин» около трёх часов дня. Остаток дня она провела с Дэвидом в его номере — преимущественно в постели.
С довольной улыбкой Дэвид теперь стоял у входа в отель и обводил взглядом оживлённую Триумфальную площадь. Вечерние солнечные лучи придавали расположенному напротив Концертному залу имени Чайковского в этот разгар лета тёплый, почти волшебный оттенок.
По другую сторону площади качались влюблённые парочки на двухместных качелях, подвешенных на длинных цепях к огромным белым рамам. Каждая качель была занята, а множество людей терпеливо ждали своей очереди, чтобы дать душе отдохнуть.
Ровно в 19:45 подъехало заказанное такси — чёрный «Мерседес». Дэвид устроился на заднем сиденье, и машина влилась в умеренный вечерний поток на Большой Садовой. Поездка до гостиницы «Украина» займёт не больше десяти минут — как раз достаточно, чтобы ещё раз мысленно перебрать весь день, проведённый с Катей. Пока он смотрел в окно, воспоминания о Кате смешивались с предвкушением встречи с Дашей, с которой он уже провёл приятные часы утром в «Украине».
Катя была далеко не единственной женщиной, которая скрашивала Дэвиду время в Москве.
Через короткое время по правую руку показалось здание американского посольства — внушительное сооружение в стиле сталинского классицизма. Фасад был залит белым, синим и красным — цветами российского флага, который с противоположного дома проецировали на посольство в качестве ироничного протеста против роли США в украинском конфликте.
Лимузин быстро продолжил путь по Новинскому бульвару, свернул на Новый Арбат и пересёк мост через Москву-реку, по чьим спокойным волнам скользили прогулочные теплоходы. Справа возвышался Белый дом — немой свидетель давно минувшей эпохи.
Сквозь лобовое стекло Дэвид уже видел цель своей короткой поездки. Перед ним возвышалась величественная гостиница «Украина» — одна из знаменитых «Семи сестёр», которые уже десятилетиями определяют облик Москвы.
Такси поднялось по изогнутой подъездной дорожке и остановилось под массивным козырьком. Дэвиду пришлось пройти через металлоискатель, и, как обычно, раздался предупреждающий сигнал — знакомый писк, на который скучающие охранники даже не прервали свою беседу.
Дэвид пересёк просторный холл с блестящим мраморным полом и сразу направился к лифту. Тихий звонок возвестил о прибытии кабины. Он поднялся на двадцать восьмой этаж, где его ждал просторный номер с потрясающим видом на небоскрёбы финансового квартала Москва-Сити.
Бодрым шагом он прошёл по коридору, чей толстый ковёр мягко гасил все звуки. У двери номера 2808 он приложил карту к сенсору; зелёный огонёк мигнул. Он вошёл, на ходу сбрасывая туфли, а тяжёлая дверь за ним с глухим звуком закрылась.
Номер заполняла зловещая тишина, которую пронизывал лишь дурманящий аромат дорогих духов.
Даша лежала на спине посреди кровати в одном халате и казалась спящей. Её тело было частично прикрыто простынёй, видны были только ноги. Что-то было не так. Лицо и шея были закрыты тем самым шёлковым платком, который Дэвид подарил ей в подарок. Зрелище было зловещим и заставляло вздрогнуть.
Когда он нерешительно коснулся её ступни и почувствовал ледяной холод пальцев, лицо его побледнело. Медленно он приблизился к изголовью кровати. Тишина в номере стала невыносимой.
— Даша? — прошептал он, осторожно коснувшись её плеча.
— Даша?
Осторожно он отодвинул платок. Показались её длинные тёмно-каштановые волосы, которые легли водопадом на белоснежную подушку, где проступала засохшая кровь. Сантиметр за сантиметром Дэвид дрожащими пальцами отодвигал ткань дальше. Он понимал, что сейчас увидит нечто, к чему не готов.
Он глубоко вдохнул и одним резким движением сорвал платок.
Зрелище, открывшееся ему, заставило его окаменеть. Платок выскользнул из пальцев, он пошатнулся и без сил рухнул на пол.
Глаза Даши были широко раскрыты и смотрели в пустоту. Горло было жестоко перерезано. Из глубокой зияющей раны на шее высовывался её язык — окровавленный и выставленный на всеобщее обозрение самым чудовищным образом. Колумбийский галстук — фирменный почерк русской мафии.
Дэвид хотел закричать, но горло сжалось. Съёжившись, он сидел, прислонившись к стене, не в силах собрать ни одной ясной мысли.
Он знал только одно: он попал в серьёзные неприятности.
